Зачем евнух китайского императора плавал на Запад

                                                        Владимир Малявин

Зачем евнух китайского императора плавал на Запад
и почему китайцы не отличают фантастику от действительности?

         Издательство «Шанс» опубликовало первый в мире полный перевод средневекового китайского романа «Сказ о хождении дворцового евнуха Саньбао в Западный океан». Переводчица Н.Е. Боревская работала над ним несколько десятилетий. Перевод точен, сопровождается подробными пояснениями и занимает три толстых, изящно оформленных тома. Описанная в них экспедиция — единственная в своем роде за всю историю Китая — была организована в начале 15 в. императором минской династии Юнлэ. Написал роман спустя полтора столетия литератор Ло Маодэн.

         Из предисловия Ло Маодэна к его роману:

Наша великая династия Мин обновила мир, всем заморским варварам посчастливилось узреть солнце, все они преодолевали горы и моря, даже самые дальние явились ко двору. Просвещенный монарх, похвалив их преданность, повелел евнуху Чжэн Хэ, начальнику Военного приказа Ван Цзиньхуну разнести священный указ — в Южную Индию, Цейлон, горные страны, избороздить моря вдоль и поперек, дойти до Западной Индии, Ормуза, Адена, Мекки, достичь Западного края неба, найти край моря, где кончается мир людей. Прошли более тридцати больших и малых государств, правители и вожди племен ползли на четвереньках на поклон, даже пугливые — и те не посмели отстать. Из них сильных уничтожали, слабых поддерживали. Расчистив морские пути, вернулись с дарами ко двору: яшмой разной, парчой и шерстью, диковинными плодами и ароматами, а также львами, слонами, верблюдами, крысами, хищниками, страусами. Груды драгоценных камней заполнили внутренние покои, превратили их в заморский заповедник. Никогда прежде не слыхивали о столь щедрых дарах…             

         Когда читаешь про экспедиции Чжэн Хэ, невольно вспоминаешь о начавшихся тогда же дальних морских плаваниях португальцев и испанцев. Но какая разница в намерениях европейцев, устремлявшихся на Восток, и китайцев, которым приказали добраться до западного края земли! Европейцы искали чужое — пряности, сокровища, чудеса — и создавали свои колонии. Китайцы показывали себя и мечтали вернуться домой. Уже даосский патриарх Лао-цзы, заслуживающий звания первопроходца Шелкового Пути, по преданию, уехал из Китая, чтобы проповедовать в Индии, не забыв оставить на родине сразу две свои могилы (их местные власти «обнаружили» в 50-х годах прошлого века). Флотилии Юнлэ насчитывали десятки огромных кораблей с тысячами воинов на борту, и их предводители требовали от аборигенов только формальной покорности. Зачем? Есть ответ всем известный, но никому не понятный: потому что китайцы не могут жить без «китайских церемоний». Источники подсказывают более реальный повод: Юнлэ был узурпатором и с маниакальным упорством поднимал свой престиж. В романе дается более пристойное  объяснение: императора убеждают послать флотилию на поиски чудодейственной печати, якобы присвоенной последним правителем предыдущей династии. Тут же выясняется, что найти эту печать не удастся, тем более что ворюга был монгол и убежал не в океан, а в монгольские степи. Но Юнлэ настаивает на исполнении своего приказа. Значит, дело все-таки в китайских церемониях?

         Если посмотреть на вещи шире, можно сказать: Запад создавал свой интеллектуальный самообраз и проецировал его вовне, чтобы в конце концов сделать этот образ глобальным. Китай хотел впустить, вместить мир в себя, чтобы «чуять нутром» его. Для жителей Поднебесной явленность мира — порука его сокрытости, и они не столько открывают мир, сколько привносят в него заведенный у себя порядок. Эта культурная и, следовательно, символическая колонизация сопровождается педантичным описанием мироустройства для нужд имперской администрации, причем фантастика в нем до странности легко переплетается с действительностью. Все дело в том, что правителей империи не интересовал мир как он есть, да они и не могли представить какой-то отдельный от них «объективный» мир . Для китайцев великий Путь мироздания свернут в себя, внешний мир есть только оборотная сторона внутреннего опыта,  и одно не существует без другого как не бывает огня без сжигаемого им дерева или зеркала без отражаемых им вещей. Но увидеть мир в зеркале может лишь тот, кто способен к само-осознанию, внутренней рефлексии над собой (не путать с принятой в европейской философии рефлексией над предметами). Усилием прояснения сознания, открытия в опыте внутренней глубины китайский мудрец превращает вещи в надвременные типы (или фиксирует это превращение, вопрос тонкий). В любом случае все в мире существует по своему пределу, а правда есть момент метаморфозы, перехода в инобытие, и чем чудеснее метаморфоза, тем больше в ней… правды. Как хорошо сказал литературный критик Цзинь Шэнтань (17 в.), «если литература не фантастична, это не литература. А если фантастика не доходит до крайности, это не фантастика». Вещи в Китае не надо было познавать. Их следовало отпустить на волю (перемен) и оприходовать, определить их место в реестрах мироздания. Моменты трансформации вещей, закрепленные в ритуалах, каталогах, классификациях, иерархиях,  музыкальных созвучиях, иносказаниях и т. п., образуют пространство вселенской событийности, одновременно природной и культурной, духовной и материальной, небесной и земной. «Небесная сеть неощутимо тонка, но из нее ничего не ускользает», — гласит древнее китайское изречение. Получается, что китайский мудрец бескорыстно открыт миру, как ребенок, не может жить без всего разнообразия слышимого, обоняемого, осязаемого (зрение для него как раз не важно) и одновременно не зависит от «объективной действительности», а полагается на мировую паутину вечносущих типов — можно сказать, увековечивает себя в ней и посредством нее.

         Там, где вещи «вмещаются друг в друга» и где «мир спрятан в мире»  (выражения древнего даосского философа Чжуан-цзы), не может быть репрезентации. В нем реальность не выражается и не определяется, а «выписывается» бурлением жизненных метаморфоз, образуя бесконечно утончающийся узор взаимных переходов всего сущего. Мир по китайски — это кристалл, голограмма, корневище, клубок, где все сущее переносится, преломляется в свою инаковость и где в конце концов исчезает различие между «этим» и «тем».

         Исторически, согласно общему строю китайской цивилизации, типизирующее превращение выступало в двух модусах: в виде питаемой фольклором фантастики, которая утверждает экстатическую слитность богов и людей,  воочию явленную в храмовых праздниках, и в виде духовно-соматического совершенствования (конфуцианского, буддийского, даосского), окультуривания хаоса в ритуальной иерархии, порождавшей, помимо прочего, так называемую «данническую систему» в международных отношениях.              

         Открытость мировым метаморфозам обусловила необычайную остроту взгляда китайского романиста, богатство его предметного мира, но она же исключила наличие в Китае того, что европейцы сочли бы реалистическим изображением. Китайский космос всеобщего преображения — это место не-сущей и все в себе несущей повсеместной совместности; в нем царствует тот, кто, опустошив свое сознание, вмещает в себя, подобно зеркалу, весь мир. Симулякр — вершина этого псевдореализма. Китайцы называли такой образ вещей «утонченным», «чудесным» и ценили превыше всего. Больше всего им нравилось сознавать, что, «когда все есть, ничего нет, а когда ничего нет, все есть».

         Возможно, тут и кроется разгадка странного зачина романа: упорное желание императора отправить экспедицию на поиски несуществующей волшебной печати. В широком смысле игра присутствующего и отсутствующего составляет тайную пружину повествования в романе Ло Маодэна. Царство Будды и мир демонов, видимое и невидимое, сон и явь, жизнь и смерть, блаженство и быт, знание и невежество — все это две грани одного марева жизни. Последняя для китайского автора не подчинена какой-то возвышенной («трансцендентной») цели; она разливается искрящимся океаном типизированных моментов, монументальных нюансов бытия и так обеспечивает свое бессмертие. В этом празднике жизни аскеза оправдывает сама себя, мудрость растворяется в стихии обыденности. Сцепление того и другого уходит в бесконечность как в галерее поставленных друг против друга зеркал, и в этом пространстве взаимных отражений человек обретает свободу играть в мире и с миром, где всегда есть место не столько для подвига, сколько для курьеза вроде жирафа, привезенного игриво-смелыми мореходами из Африки. Игра есть, помимо прочего, способ разрешения логически неразрешимых противоречий. И китаец спасается игрой, для него неотличимой от безыскусности жизни.  

Первая публикация: Гороький Медиа, февраль 2026 г.